Наконец, на Руси наступила фаза крещения. С этим тоже тёмная история. Очевидно, уже к 40-м гг. X в. на Руси было столько христиан в войске Игоря, что для них предусматривались особые условия клятвы при заключении договора с Византией, мнози бо бѣша варѧзи христени. Источники дают крайне противоречивую информацию относительно того, где именно крестился Владимир и на какой реке крестили киевлян. По вопросу датировок и версий также имеются разночтения[1]. Данные события подаются сразу в нескольких вариантах[2], и историки спорят до посинения, какой из них правильный. А некоторые утверждают, что всё это просто миф. Сделаю несколько необходимых ремарок касательно предметов, затрагивающих темы книги.

Восточные славяне, очевидно, представляли собой тот пластилин, из которого можно было лепить всё что угодно: вчера язычество, сегодня православие, а завтра с такой же лёгкостью отказ от всякой религии вообще. От языческой реформы Владимира до принятия христианства (если опираться на традиционные даты), прошел очень короткий срок. Оба предприятия были навязаны населению вышестоящей властью. Никакого прямого насилия над людьми при этом не было, славяне были готовы одобрить любое нововведение любого диктатора, поскольку являлись бесправными холопами, не принимавшими никакого участия в политической жизни страны. Владимиру достаточно было пригрозить:

Аще не ꙍбрѧщетьсѧ кто заутра на рѣцѣ, богатъ ли, ли ѹбогъ, или нищь, ли работникъ, противенъ мнѣ да будеть[3].

Намёк был понят всеми правильно. Быть “противником”, т. е. врагом самого князя, никому не хотелось. Таковых ожидало самое худшее – они становились вне закона, со всеми последствиями участи “изгоя”. Поэтому народ пошел послушно креститься, т. к. все боялись за свои судьбы. Сопротивляться никто и не думал. Безвольный электорат даже оправдывал себя: Аще бы се не добро было, не бы сего кнѧзь и болѧре приꙗли. То есть что сверху приказано, то и есть гуд, и не важно, во что верить – да хоть в чёрта. Так думают и многие современные российские граждане, сидя у телевизора и тихо одобряя всё, что исходит от “бешеного принтера”. А разве был выбор иметь какое-то другое мнение? Кстати, вот вам и пресловутые “пять каст” Руси: богатые, убогие, нищие, рабы, враги (изгои). Первые явно представляли собой “русь” – дружина, боярство, купцы (из смешанных варяго-скандинавских родов), все прочие – славян. О том, что Владимир угрожал народу в случае непослушания, а народ повиновался по причине страха, прозрачно сказано в “Похвале Владимиру” митрополита Илариона:

“И не бы ни единого же противящася благочестному его повелѣнию, да аще кто и не любовию, нъ страхом повелѣвшааго крещаахуся, понеже бѣ благовѣрие его съ властию съпряжено” (Слово о законе и благодати).

Разнообразные дописки книжников о “радости” людей по сему поводу – лишь риторическое преувеличение. Хотя я не исключаю, что кто-то радовался, как и сейчас многие радуются деяниям современной российской криминально-воровской “вертикали”, выстроенной Владимиром II.

*     *     *

Что касается эпизода с поруганием Перуна, то рассказ об этом в ПВЛ вызывает у меня большие сомнения в его достоверности. Было ли это действительно демонстративным осквернением главного киевского кумира или в действительности происходило нечто иное? Не настаивая на своём мнении, я полагаю, что если кого Владимир и хотел “поругать”, то именно идол Велеса, главного божества славян. Это стало бы очередным унижением подневольного славянства. Вряд ли Владимир стал издеваться над Перуном-Тором – богом, почитаемым дружиной. Ведь он не мог не понимать, что не всем среди воинского сословия была по душе греческо-иудейская вера. Еще совсем недавно Святослав говорил, что не может принять христианство, поскольку его дружина будет смеяться и глумиться над ним. Варяжский элемент оставался на Руси, составляя главное ядро формирующего господствующего класса. Прежде всего, крупное подразделение варягов, лояльных Владимиру, продолжало “держать” Новгород, и вскоре они заявят о себе на страницах летописи. Без опоры на скандинавских гридников, многие из которых еще исповедовали язычество, управлять славянской чернью было небезопасно. Несмотря на отправку части варягов в Константинополь, они, несомненно, всё еще окружали Владимира. Даже когда Владимир решил “кинуть на зарплату” варягов, мог он это сделать только опираясь на других варягов, которые согласились помочь ему, чтобы присвоить их вознаграждение себе. Этим своим сообщникам Владимир раздал города: и избра ѿ нихъ мyжи добры, смыслены и добры, и раздаꙗ имъ грады. На присутствие варягов также указывает статья ПВЛ за 6491(983) г. об убийстве некоего крещённого варяга и его сына при попытке славян принести человеческую жертву. Согласно археологическим находкам, варяги принимали участие и при осаде Владимиром Корсуни (непосредственно предшествующей крещению). В комплексе херсонских погребений этого времени найдены могилы с захоронениями, контрастирующими на фоне обычных и принадлежащих по всем признакам скандинавам[4]. После взятия города и страшной кровавой расправы над его христианским населением Владимир отправил посольство в Царьград во главе с воеводами Олегом (Helgi) и корсунским “вариженином” Жьберном (варианты: Ждьберн, Ижьберн – от Sigbjørn или Jóbjörn(?)), назначенным Владимиром наместником Корсуни[5].

В ПВЛ ничего не сказано о низвержении Велеса, но зато Велес появляется в древнерусском “Житии Владимира”: “а Волоса идола, его же именоваху скотья бога, велѣ въ ІІочайну рѣку въврещи”. Заметим, что крещение, согласно проложному “Житию Владимира” (пер. пол. XIV в.), было совершено на р. Почайна, притоке Днепра[6] – т. е. скорее всего именно возле того места, где и стоял идол Велеса. И низвержение его в воду как раз символизировало насильственное крещение народа. Остальных истуканов, помимо Перуна, действительно могли разрубить на куски и сжечь, т. к. они не представляли ни для кого культурной ценности.

Описанное в ПВЛ действо низвержения Перуна очень напоминает языческий весенний обряд уничтожения (сжигания, утопления, расчленения и т. п.) календарных чучел типа Масленицы, Костромы или Ярилы. В таком случае идолу должны были воздаваться последние “погребальные” почести как божеству, отправляемому на “тот свет”, обычно через сплавление по воде. Плач “неверных” можно сравнить с традиционными карнавальными оплакиваниями фольклорной традиции при всех подобных сезонных обрядах, фиксирующих уход божества в Иной мир. Бичевание деревянного кумира – это, вероятно, отголосок фетишистского ритуала наказания божества за какой-нибудь проступок или невыполнение им неких “договорных” обязательств перед жертвователем. Либо это, опять же, ритуальные побои и поношение, которыми сопровождалась “смерть” бога в указанной обрядности[7].

В этой связи я склонен настаивать, что ничего подобного в отношении Перуна, бога войны и покровителя княжеской дружины, сделано быть не могло. Перун явно не был богом плодородия, и применительно к нему никакие весенние обряды никогда не совершались. Божеством плодородия традиционно считался Велес, а именно культ плодородия всегда сочетался с “похоронными” ритуалами при смене сезонов (проводы зимы, лета). В “Житии св. Владимира” сказано, что князь “слугы пристави бити идолы жезліемъ”. В ПВЛ важное добавление: в̄i мужа прiстави тети (пинать) жезльѥмъ. Число 12 символизировало количество месяцев в году. Это удостоверяет, что всё происходило в рамках языческих обрядов календарного цикла. Я считаю, что здесь оказались слиты два предания – о низвержении Перуна и низвержении Велеса. Оба они были опрокинуты. Но что касается привязывания к конскому хвосту, влачения по земле, пинания (или бичевания) и – главное! – ритуального “погребения” через воду, то на Перуна в ходе литературной обработки оказались перенесены обряды, относящиеся исключительно к Велесу, в лице которого был как бы “наказан” и отправлен в подземный мир через символическое утопление весь славянский народ. Но утопление, конечно, подразумевающее и воскрешение всего люда в крещении. Ничего подобного применительно к Перуну, еще раз повторюсь, не могло быть совершено, поскольку Перун-Тор в кастово-иерархической модели киевской кумирни символизировал всю правящую верхушку – варягов-русь, включая самого князя. Перун не являлся весенним божеством плодородия. Сообщения “Никоновской”, “Новгородской Первой летописи” и “Софийской Первой летописи (старшего извода)” (1418 г.) о “посечении” Перуна и сплавлении его по Волхову имеют тоже явно литературное происхождение. В их основу был положен всё тот же рассказ ПВЛ о низвержении и поругании идолов в Киеве, лишь подстроенный под новгородские реалии. О контаминации образов Велеса и Перуна в предании о низвержении идолов Владимиром свидетельствует поздняя новгородская легенда о “змияке Перюне”, который был брошен в Волхов, что находит соответствие с другой легендой о живущем в Волхове чародее Волхе, который обращался в “лютого зверя коркодела”[8]. Но мы знаем, что именно Велес, как и все хтонические божества, соотносился со змеем и ящером. Змеиную природу имел Велес, но не Перун. Велес в этой мистерии олицетворял Дьявола – падшего древнего Змея, низверженного Дракона (Откр 12:9). Итак, Перуна и иных идолов, видимо, утилизовали без лишних любопытных глаз и более благопристойным способом, а над Велесом совершили разнообразные позорные экзекуции в “назидание” славянским потомкам – чтобы знали и помнили, какими заблудшими и грешными были их предки.

*     *     *

Что характерно, среди славянских народов только на Руси христианство было навязано князем напрямую, без какой-либо правовой основы. Последовавшая вслед за крещением 988 г. “столетняя война” восточных славян за свои “поруганные святыни” – целиком и полностью измышление современных российских лжеисториков типа Л. Р. Прозорова, не имеющее под собой никакой источниковедческой базы.

Практически во всех славянских странах в IX-X вв. было распространено вечевое устройство. На Балтийском Поморье, в Чехии, Каринтии, Венгрии решение властей о переходе в христианство хоть и вызывало протесты и даже порой вооруженную борьбу славянского населения, но в конечном счёте окончательное волеизъявление принадлежало общенародному вече. Так было, например, в Польше, у балтийских славян и, судя по всему, в Болгарии, где царь Борис опирался на народные массы, в то время как против введения христианства выступило преимущественно боярство[9]. Правовая форма, пусть подчас и формализованная, как правило, везде соблюдалась. Ту же схему мы наблюдаем и у франков: король Хлодвиг в конце V в. принял христианство только с согласия народа[10]. Общенародный рейхстаг у франков собирался дважды в год со времён Карла Великого, будучи продолжением древнегерманских “мартовских полей”[11]. У скандинавских народов обсуждение проблематики смены религии тоже выносилось на тинги. Пример Исландии показателен тем, что на местном Альтинге в 1000 г. было достигнуто соглашение, предотвратившее вражду между приверженцами старой и новой веры[12]. Это свидетельствует о наличии гражданского общества в этих странах или, по крайней мере, активности населения при решении важнейших проблем, касающихся государственного строительства.

Приводя разные исторические прецеденты, Г. Ловмяньский настаивает на том, что подобная правовая процедура (при участии народных масс) должна была быть, по идее, соблюдена и на Руси, но, как он выражается, “изначальное летописное сообщение было искажено из-за вставки корсунской легенды”. Непонятно, как одно другому могло помешать. Академику приходится признать, что при упоминании в ПВЛ волеизъявления князя и бояр касательно решения о крещении “не упоминалось участие вече”[13]. Потому и не упоминалось, что никаких свидетельств тому, что Владимир выносил в Киеве религиозный вопрос на обсуждение народного вече, нет. Более того, в столице Руси того времени вече как правового института не существовало вообще, оно появилось здесь только с 1068 г. Рассказ ПВЛ о совещании Владимира в 987 г. с болѧры своꙗ и старци градьскиѣ по вероисповедным вопросам с последующим решением послать делегации в разные страны для испытания веры и их отчётом перед “дружиной” (но не народом!), рядом ученых признаётся лишенным достоверности. Диспут о вере – распространённый средневековый книжный сюжет с достаточно явными византийскими истоками, обнаруженными еще Е. Е. Голубинским[14]. В любом случае, показательно отсутствие упоминания народа в отрывке о совещании Владимира, в котором принимают участие только правящие круги (болѧры, старци градьскиѣ).

Гипотеза Л. А. Андреевой о том, что Владимир “занимал явно подчинённое положение по отношению к вече и не имел права жить на территории Киева” основаны на сомнительной интерпретации дохристианской топографии Киева[15]. В том, что реформы Владимира повлекли за собой радикальную перестройку городского пространства, ученые не сомневаются, хотя вынуждены оговориться, что “еще нет инструментария для точного датирования археологических артефактов”[16]. Фактически, Владимир построил новый город в Киеве, называемый археологами “городом Владимира”. Но никакой связи данных мероприятий с мифическим вече установить невозможно, разве что, согласно теории Л. А. Андреевой, это вече самоустранилось и самораспустилось, дабы дать дорогу единовластным амбициям князя. Если бы Владимир принял христианство по решению вече – решению, которое автоматически влекло за собой утрату народным собранием статуса органа реального государственного управления, как следовало бы из логики Л. А. Андреевой, то такая ситуация выглядит просто абсурдной. Введение же Владимиром православия без всякого участия народного собрания доказывает, что вече в Киеве то ли являлось аппаратом неправоспособным (что-то типа митинга на базаре), то ли его не было вовсе. Единственное, в чем права Л. А. Андреева в своей достойной внимания книге, так это то, что православие наилучшим образом обеспечивало Владимиру идеологическую поддержку, необходимую в его стремлении к единоличному, почти монархическому правлению (и нача кнѧжити єдинъ), создавало новую мифологию власти по византийско-библейскому образцу. По этой причине, по мнению автора, греческая вера была принята и навязана им всему населению страны, что поначалу, однако, имело слабые последствия для утверждения единоначалия и скорее даже привело на первых порах к противоположному результату.

Аналогичная ситуация сложилась и в Новгороде, где вече появилось только в 1015 г.[17], когда новгородцы добились от Ярослава особого правового статуса, закреплённого в “грамотах Ярослава”. Судя по всему, только с этого момента новгородцы вытребовали себе политические льготы. Автор нового фундаментального исследования об истории новгородского веча П. В. Лукин подтверждает, что “до этого времени вече в Новгороде в русских источниках не фигурирует”[18].

Новгородские словене и кривичи, как известно, были обложены данью еще Олегом, а затем Ольгой[19], которая славянские “полюдья” рассматривала как свои собственные ловища (т. е. “равноапостольная” держала славян за каких-то диких лесных зверушек, охотясь на которых можно везде расставлять силки), и нет больших оснований видеть какие-то существенные отличия в положении новгородских земель от других зависимых от варягов-руси территорий. В своём управлении Ярослав тоже опирался, разумеется, на варяжский элемент, который откровенно терроризировал местное новгородское население. Иноземцы пьянствовали и разбойничали, чиня насилия над славянскими “мужатыми женами”. Новгородцы, впрочем, не стали терпеть обид и перебили множество варягов. Казнив зачинщиков мятежа, тем самым снова унизив народ в его справедливом гневе, Ярослав всё же пошел на определённые уступки жителям, т. к. ему нужно было набирать войско для борьбы с конкурентами (сначала с самим Владимиром, а потом и со Святополком). Новгородцы даже сами настояли на этой борьбе, отрезав князю пути отхода, когда тот хотел бежать за море. Именно тогда в “Русскую правду” был вписан пункт, фактически уравнивающий в правах “словен” и “русинов” (высшая варяжская знать, “гридники”), но, конечно, не всех словен, а только состоящих в войске князя и “свободных мужей”. Итак, новгородское вече как правовой институт было инспирировано Ярославом, до того представляя в лучшем случае неорганизованные, ни к чему не обязывающие сходки на торжище (сам общегородской Торг на правом берегу Волхова возник лишь во второй половине X в.[20]). Инициатива снова исходила сверху.

Политические перемены в Новгороде автоматически отразились и на жизни “киян” (киевлян), которые к концу XI в. тоже стали проявлять признаки самостоятельной гражданской активности при княжеских “переделах”. Нельзя не заметить, что обретение населением Руси некоторых гражданских прав и свобод было преимущественно обусловлено введением христианства. Как ни странно, именно церковь в мере, доступной ей, взяла на себя миссию выражать голос народа. “Повесть временных лет” по степени своей честности, правдивости и независимости суждений, особенно что касается оценок действий и морального облика правящей династии, не имеет аналогов в Европе. В языческой же Руси что-либо, кроме жесткого гнёта правящего варяго-норманнского класса в отношении своих славянских данников, отыскать весьма проблематично[21].

Вот почему подробности о крещении Новгорода “огнём и мечом” в 988/989 г., содержащиеся в поддельной “Иоакимовской” летописи, не вызывают доверия. На базе достоверных письменных источников у историков складывается противоположное ощущение исключительно мирного безропотного принятия христианства горожанами. Оно произошло под несомненным воздействием верховной власти, но, очевидно, не сопровождалось ни репрессиями, ни массовыми протестами населения[22]. Новгородцы хорошо помнили о княжении у них Владимира, как он бежал от Ярополка за море и привёл варяжскую дружину, изгнавшую из города его посадников. Новгородцы тогда присоединились к войску Владимира, чтобы идти на Киев. Так что очень сомнительно, чтобы кто-то из них решился открыто пойти (по крайней мере в те годы) против воли князя. Христианизация Новгорода совершалась скорее всего постепенно и в несколько этапов, но неизменно бескровным путём, вероятно на началах “двоеверия”. Полное отсутствие свидетельств о крещении второго по значимости города в “Повести временных лет” говорит в пользу вывода, что никаких достойных внимания событий в это время в северной столице не происходило. Умалчивать о сопротивлении новгородцев крещению составителям ПВЛ не было особых причин. Насилие над “язычниками” для насаждения веры церковь ни в коем случае не осуждала. Наоборот, если бы гипотетическая кровавая осада Новгорода закончилась для воевод князя триумфом, это в первую очередь попало бы на страницы официальной летописи как знак Божьего благоволения христианам, как лишнее подтверждение правильности и богоугодности избранного властями пути в религиозной политике. Судить с позиций гуманизма о том, что должны, а что не должны были написать хронисты в XI веке – неверно.

В “Никоновской” летописи XVI в. (лето 6499) имеются только общие сведения о миссии митрополита Михаила в русских землях до Ростова в сопровождении Добрыни, о крещении “безъ числа людей”, воздвижении церквей и учреждении клира[23]. Вопреки встречающимся в работах историков упоминаниям Добрыни в связи с крещением Новгорода по “Никоновской” летописи – таковых сведений в ней не содержится. Отдельной статьёй в ней описывается приход в Новгород Иакима Корсунянина, который “достолная требища разори, и идолы сокруши, и Перуна разсѣче и въ Волховъ вверже”.

Критическому разбору сообщения “Иоакимовской” летописи о взятии Новгорода Добрыней и Путятой подверг еще проф. А. И. Никитский[24]. Он пришел к заключению, что весь набор “фактов” в рассказе – позднейшее книжное сочинительство, т. к. его детали противоречат нашим сведениям о внутреннем быте Новгорода в X столетии. Так, в это время не могло быть посадников и тысяцких, независимых от княжеских; в то время было неизвестно употребление метательных машин; в рассказе перепутаны обе стороны Новгорода. Число сражавшихся в детинце воинов в 5,5 тыс. человек (явно преувеличенное по тем временам) намного превышает его площадь в конце X века. С трудом такое количество вмещается лишь в размеры позднесредневекового каменно-кирпичного детинца, современного Татищеву. Ложными оказались и данные академика В. Л. Янина о соотношении обнаруженных при раскопках Новгорода следов пожарища с описанием взятия города Добрыней и Путятой в изложении Татищева[25]. Троицкий раскоп на “Людином конце”, работы в котором возглавлял сам Янин, вовсе не доходит до береговой линии, где, согласно “Иоакимовской” псевдо-летописи, Добрыня приказал поджечь дома новгородцев. Поэтому, чтобы согласовать найденные следы пожара со сведениями Татищева, В. Л. Янин был вынужден допустить натяжку. В черновом варианте рукописи Татищева слов о пожаре не имелось, они были вставлены им в окончательную редакцию позже[26].

Как и “Никоновская” летопись, ПВЛ в этом смысле более сдержана, ограничиваясь общим замечанием о дальнейшей христианизации Руси, включая, разумеется, северо-западный регион во главе с Новгородом:

И нача ставити по градомъ ц̄ркви и попы, и люди на кр̄щньє приводити по всѣмъ градомъ и селомъ.

Открывалась новая страница истории Руси, в которой Новгороду, с его смешанным славяно-варяжским населением, было в дальнейшем уготовано стать главным оплотом борьбы с нарастающим влиянием ордынской Московии, предтечей Советского “Мордора”.

Согласно представленному материалу обстоятельства крещения, инициированного киевским князем Владимиром, очередной раз демонстрируют бесправное положение славянского податного населения Руси на рубеже X-XI вв. при решении важнейших внутриполитических и духовных проблем, когда институты гражданского общества еще не сложились, и одновременно служат дополнительным подтверждением иноземного, варяго-скандинавского происхождения её господствующего слоя в рассматриваемый период. Очевидно, Русь в то время представляла собой крайне отсталое явление в Европе даже на фоне других славянских государств, где народ играл немаловажную роль в общественных процессах. В меньшей степени и с большим ограничением этот вывод касается политической обстановки в Новгороде для XI в., где гражданское общество во всю силу заявило о себе и вступило в фазу политической зрелости, создав в конечном итоге независимую республику по западноевропейским стандартам и даже в чем-то превзойдя их. Новгород выбрал цивилизованный европейский путь развития, к сожалению, утопленный в крови проклятой московитской Ордой. Важно, однако, помнить, что новгородцы осознавали себя не славянами, а потомками первых варягов (людьє ноѹгородьци ѿ рода варѧжьска). Только долей норманнской крови и можно объяснить политическое возвышение Новгорода, его культурный взлёт.

____________

В целом картина древнеславянского прошлого предстаёт перед нами, прямо скажем, безрадостной, мрачной, жутковатой, какой-то замогильной, откровенно отдающей мертвечиной и трупным разложением, что широко отразилось в языческой религии славян, представляющей собой не что другое, как форму умственного помешательства. Очевидно, смерть в славянском мире господствовала и наполняла собой всё бытие. Люди не жили, а влачили существование в невообразимых мучениях, желая поскорее покинуть этот мир, так что самоубийство или принесение самих себя в жертву, видимо, считались за величайшее благо и освобождение. Всё их земное поприще сопровождали бесконечные нападения врагов, реки крови, лишения, бегство, голод, нищета, мор, плен, рабство, что способствовало нарастанию ненависти друг ко другу, анархии, этноконфессиональной дезинтеграции, нравственному разложению, приводило к приступам изуверства и превращению людей в зверей. В таких условиях тотального упадничества, сопровождаемого разнообразными мерзостями славянской жизни, конечно, очень сложно было что-то строить и развивать. Лишь к X в. славянские народы стали потихоньку выбираться из ямы нецивилизованности и дикарства благодаря включению их в политические процессы романо-германских обществ, стоящих в своём развитии на много ступеней выше. Ко времени принятия христианства славяне (особенно восточные) стали генетическими мутантами-вырожденцами, поэтому их приобщение к достижениям культурных народов происходило с большим трудом, зачастую встречая непонимание в массах. На Руси все эти реформы ни к чему хорошему так и не привели. Так называемый “русский” народ, если брать в общем, по всем признакам деградировал окончательно, создав в XX столетии свою собственную сатанинскую антицивилизацию. Но это уже другая история.

 


ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] В одной из византийских хроник, продолжающей “Бревиарий” патриарха Никифора, сохранившейся в дрезденской рукописи, время крещения Руси отнесено к XII в. в правление императора Иоанна II (1118-1143): “Иоанникий, его сын, багрянородный, [правил] 24 года, 7 месяцев, 23 дня. При нём крестились росы”. Но вполне возможно, что имеются ввиду какие-то варанги, находившиеся на византийской службе. В. Б. Егоров считает, что реальное крещение произошло при Святополке Окаянном. – См.: Егоров В. Б. Каганы рода русского. М. 2012, стр. 173-174.

[2] В “Саге об Олаве Трюггвасоне” излагается альтернативная история о крещении Руси. Христианство на Русь якобы принёс Олав Трюггвасон, который крестился у греков и стал проповедовать Владимиру и его жене Аллогии (Евлогии). Владимир противился, но инициативу взяла на себя Аллогия, уговорив князя принять крещение. – См.: Джаксон Т. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М. 2012, стр. 145-146, 184-186; Гильфердинг А. История балтийских славян. М.-СПб. 2013, стр. 538-540, 583.

[3] В наиболее древнем списке “Жития св. Владимира” эту фразу из ПВЛ полностью исключили, но она осталась в проложном “Житии”. – См.: Голубинский Е. История Русской Церкви. Т. 1. Ч. 1. М. 1901, стр. 231-232. Слова “тот мне не друг” появились только в поздних редакциях.

[4] Погребённые в них лежат на спине с руками, сложенными на плечах. Такой тип погребений сближается с т. н. “варяжскими” погребениями в Киеве, в некрополе под Десятинной церковью. Ученые считают, что здесь захоронены варяги, находившиеся на службе у князя Владимира и погибшие во время осады Корсуни. – См.: Карпов А. Карпов А. Владимир Святой. М. 2004, стр. 233.

[5] “И не распусти полков, но посла Ольга, воеводу своего, с Жьберном в Царьград ко царема, прошает за ся сестры их.” – Проложное Житие князя Владимира особого состава. // Карпов А. Владимир Святой, стр. 436; Карпов А. Жберн.

[6] “И сниде на Почаину реку всь въздраст мужь и жен и младеньци.” – Проложное Житие князя Владимира. // Карпов А. Владимир Святой, стр. 434.

[7] См.: Карпов А. Владимир Святой, стр. 252-253; Христианство в странах Восточной, Юго-Восточной и Центральной Европы на пороге второго тысячелетия. М. 2002, стр. 83.

[8] См.: Белова О., Петрухин В. Фольклор и книжность. Миф и исторические реалии. М. 2008, стр. 37.

[9] Многих из знати вместе с их семьями Борису пришлось Христа ради перебить.

[10] См.: Ловмянский Г. Религия славян и её упадок. СПб. 2003, стр. 191-210.

[11] См.: Васильевский В. Лекции по истории Средних веков. СПб. 2008, стр. 391-392.

[12] См.: Христианизация Исландии.

[13] См.: Ловмянский Г. Религия славян и её упадок, стр. 201.

[14] См.: Лихачев Д. Русские летописи. М.-Л. 1947, стр. 58 и сл.

[15] Андреева Л. Религия и власть в России. М. 2001, стр. 64-66.

[16] См.: Толочко П. Историческая топография раннего Киева: реальная и вымышленная.

[17] В “Саге об Олаве Трюггвасоне” говорится о том, что Вальдимар и его жена Аллогия дважды собирали в Новгороде “многолюдный” тинг с участием народа, второй раз – касательно крещения (т. е. до 980 г., если опираться на хронологию ПВЛ). Однако ввиду легендарности и фольклорности сказаний саги, которая относительно эпизодов взаимоотношений Олава с Владимиром и Евлогией всего лишь пыталась примерить скандинавские традиции к условиям Хольмгарда, эти факты нельзя признать историческими. Сведения о втором тинге имеются только в одной расширенной редакции саги – “Большой саге”, в то время как в “Саге монаха Одда” (A, S и U) и версии “Круга земного” таких данных не содержится (в “Круге земном” и редакциях Одда S и U не сообщается и о первом тинге). – См.: Джаксон Т. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М. 2012, стр. 123-228.

[18] Лукин П. Новгородское вече. М. 2018, стр. 77-78.

[19] ПВЛ 6455: и ѹстави (Вольга) по Мьстѣ повосты и дани, и по Лузѣ ꙍброки и дани; и ловища єꙗ суть по всей земли, знамѧньꙗ и мѣста и повосты.

[20] См.: Янин В. Очерки истории средневекового Новгорода. М. 2008, стр. 28.

[21] В ПВЛ отмечается административная деятельность Ольги, которая заключалась лишь в упорядочивании сбора дани, и больше ни в чем. В 945 г. Ольга установила размеры “полюдья” – податей в пользу Киева, сроки и периодичность их уплаты – уставы и урокы. Подвластные Киеву земли оказались поделены на административные единицы, в каждой из которых был поставлен княжеский администратор – тиун. Хорошо известно о коварной и жестокой расправе Ольги с древлянами, после чего она възложи на нѧ дань тѧжьку. В других славянских землях, которые даже не сопротивлялись Игорю и Ольге, положение, надо полагать, было не лучше.

[22] См.: Алексеев С. Крещение Руси: источники против интерпретаций.

[23] ПСРЛ. Т. 9. VIII. Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью. СПб. 1862, стр. 64-65.

[24] См.: Никитский А. Очерк внутренней истории церкви в Великом Новгороде. СПб. 1879, стр. 200-201.

[25] См.: Янин В. Указ. соч., стр. 29.

[26] См.: Горовенко А. Рассказ Иоакимовской летописи и крещении новгородцев: могут ли данные археологии опровергнуть текстологические выводы? // Valla. №4(5). 2018.