Оказывается, в “Повести временных лет” тоже нет никаких “славян”, а только словѣне. “Славяне” в ПВЛ это результат фальсификации переводчиков, нечистых на руку – например, академика Д. Лихачева.

Своей первостепенной задачей Нестор ставил обязательно вписать словен в этнографию народов Иафета. Но для Нестора словене – это, скорее, языковая группа, и только во вторую очередь это народ, точнее народы, входящие в состав большой яфетической расы.

Как указывалось выше, есть основания полагать, что этноним “словене” впервые был введён в “научный оборот” солунскими братьями. Видимо, это был продукт переосмысления кирилло-мефодиевской традицией известного племенного этникона склавены. Поскольку рабское название не годилось, новообращенных моравских христиан, обученных грамоте, письменному слову, стали называть “словенами”. Вот так словѣне и пошли из Моравии по Нестору:

симъ бо первое преложены книги моравѣ, ꙗже и прозвасѧ грамота словѣньскаꙗ и тако разидесѧ словѣньский ꙗзыкъ, тѣмже и грамота прозвасѧ словѣньскаꙗ.

Прародина славян найдена! Её действительно можно назвать “дунайской”. Но не в этническом, а в культурно-языковом смысле.

“Создаётся впечатление, – замечает А. Е. Виноградов, – что древнерусские летописцы больше старались не выяснить область раннего расселения славян, а притянуть её к раннему ареалу распространения христианского учения (у славянских народов)”[1].

Того же мнения придерживается Н. Малиновска:

“В образе «Словенской земли», содержащемся в ПВЛ, отразилась древнейшая собственно славянская концепция о славянской прародине на Дунае. Истоки этой концепции следует искать в великоморавском идейном наследии, связанном с именами Кирилла и Мефодия и их учеников”[2].

Своё описание распространения народов Нестор начинает с разделения земель между потомками Сима, Хама и Иафета. Нестора отличает строго библейский подход, поэтому у него народы и племена складываются преимущественно после вавилонского столпотворения, когда разделились их языки. К этому моменту народы уже распространились, каждый в своей стране. И Нестор начинает с перечисления этих стран, где осели потомки трёх сыновей Ноя, у которых еще был родъ єдинъ и языкъ єдинъ. И вот, среди “полунощных” и “западных” стран, которые “взял” Афетъ (а перечисляются сначала только страны!), появляются словѣне, вписанные между Иллириком и Лухитием (Лахия – область в Моравии). Таким образом, летописец локализует прародину славян где-то в среднем Подунавье[3]. Несколькими строками ниже перечисляются уже сами народы в Афетовѣ части, но среди них словен почему-то нет.

Далее Нестор переходит к описанию строительства Вавилонской башни, когда еще бысть ꙗзыкъ єдинъ. Посредством божественного вмешательства в процесс сооружения башни до небес съмѣси Богъ ꙗзыкы и раздѣли на 70 и 2 ꙗзыка. Хочу здесь обратить особое внимание на то, что речь идёт именно о языках (в лингвистическом смысле), а не о народах (в этническом – родъ). В славянском языке слово ꙗзыкъ может значить и то, и другое, поэтому всегда нужно смотреть на контекст. Итак, по версии Нестора, словѣне, как и прочие народы, появляются только по размѣшеньи столпа, и именно – как языковая группа. В пользу такой интерпретации свидетельствуют слова самого Нестора, который говорит:

ѿ сихъ же 70 и 2 ꙗзыку быcть ꙗзыкъ словѣнескъ, ѿ племени Афетова, нарци, єже суть словѣне.

То есть из этих семидесяти двух языков (в лингвистическом смысле) появился язык словенский, т. е. словенское наречие, поэтому его носители стали называться словенами. С этого момента, после обзора глоттогенеза и географического экскурса, Нестор начинает говорить о словенах как народе или группе народов. На этом примере можно видеть, как “лёгким движением руки брюки превращаются в элегантные шорты”. Языковая группа становится в понимании Нестора уже этносом. Разумеется, тот же принцип может быть применим и к другим народам, о которых сообщает летописец в библейском контексте. Тем не менее Нестор еще не раз возвращается к теме словенского языка, которая видится ему актуальной в связи с локализацией, происхождением и расселением славянских племён.

В вышеприведённой цитате появляются какие-то нарци, єже суть словѣне. По логике рассказа Нестор здесь действительно должен указать, от какого именно известного народа из числа библейских “семидесяти и двух язык”, из колена Иафета, должны были произойти словене. Проблема только в том, что в таблице иафетовых племён согласно книге Бытия нет никаких “нарцев”. Их также нет и в перечне самого Нестора. Основная масса специалистов из названия “нарци” выводит нориков. Но это очень сомнительно. При чем тут вообще какие-то норики?

Провинция Noricum, где исконно обитали кельты, определённо получила своё имя скорее всего от невров. Королевство Норик существовало в сер. I в. н. э., но об ager Noricus (“земле Норик”) со столицей Норея упоминал ранее Юлий Цезарь. В действительности история Норика простирается к IV-III вв. до н. э. Норик входил в территории племенного союза кельтов таврисков, центром которых была Виндебона (Вена). Снова след вездесущих венетов. Плиний называл этих таврисков norici. Известен ряд правителей Норика с кельтскими именами: Эккео, Боро, Тинео, Атта, Андамати, Экритусир, Воккио, Гезаторикс. Впрочем, в Воккио пытаются рассмотреть славянское имя Войко, но это слишком гипотетично. Оно может быть и саксонским. Саксонского епископа Букко упоминает Гельмольд в Chronica Sclavorum (I.27). Население Норика поклонялось кельтским богам – Белену (явно аналог балтского Вельняса и славянского Велеса), Норейе – матери и защитнице страны, Эпоне, Альбиону. “Предметы их ремесла, отчеканенные ими золотые монеты – всё это далеко от раннего славянства”[4]. Мы имеем дело с кельтами.

Славяне в Норике действительно могли появиться, но не ранее IV-V вв. н. э. Во времена гуннов и позже как рабского населения их по идее должно было быть здесь предостаточно. Именно в Норике берёт свой исток впадающая в Дунай и протекающая по Венгрии река с весьма символичным названием Раб. Однако в V в. в Норик пришли лангобарды, в Моравии еще в нач. VI столетия проживали герулы, а на западе Паннонии до 567 г. существовало государство гепидов. Всё это исконно германские или кельтские территории, на которых славяне были, по меньшей мере, пришельцами. Поэтому в любом случае Норик стал для славян лишь перевалочным пунктом в их миграциях, но никак не изначальной прародиной.

Наиболее внимательные исследователи в словах нарци, єже суть словѣне подозревают ошибку. По-видимому, текст подразумевает, что от Иафета, в общем смысле, произошел народ, называемый словене, который говорит на словенском языке. Следовательно, слово нарци может быть просто испорченным наречием нарицаеми. Если правильно расставить пунктуацию, в оригинале получится: “От этих семидесяти двух языков произошел язык словенский; от племени Иафета называются те, которые суть словене”. Всё предложение разбито на две части. В первой части речь идёт именно о языках (наречиях), что подводит итог предшествующему рассказу о разделении языков при вавилонском столпотворении, а затем даётся уточнение о происхождении народа словен из числа племён Иафетова корня, без конкретизации. И никаких “нориков”.

Трудно представить, какими именно источниками располагал летописец, откуда он мог бы почерпнуть сведения о нориках, а главное непонятно, какая историческая почва стояла за тем, чтобы связать их со славянами. Начиная с древних времён, в Подунавье имелось огромное число самых разных племён. Почему именно норики? Текст в этом месте, конечно, был просто испорчен. Скорее всего, в рукописи в слове нарицаемѣи стёрлось несколько букв (по причине попадания воска или чернил) и следующий переписчик не смог прочесть его полностью, оставив как есть, отсюда и появилась форма нарци. Или же слово нарци являлось архаической формой нарицаеми, уже малопонятной столетиями спустя. В пользу этого говорят чтения в “Ипатьевском” и “Академическом” списках ПВЛ: нарицаемѣи норци, єже суть словѣне. В этом месте вообще существует масса разночтений – например, такое: нарицаеми иновѣрци (Радз.). Столкнувшись с текстом, плохо поддающимся интерпретации, последующие переписчики, очевидно, пытались его исправить, кто во что горазд. Чтение нарицаемѣи норци интересно тем, что, по-видимому, оно стало следствием попытки внести глоссу к слову нарци, которое, по мнению редактора, должно было пониматься именно в смысле нарицаемѣи.

На основании существования в списках ПВЛ подобных разночтений С. Парамонов выдвинул идею о том, что “нарци” это испорченное “ноѹгородьци”[5]. Во всяком случае это вполне согласуется с тем, что сообщает летописец о миссии апостола Андрея в землях новгородцев: и приде въ словѣни, идеже нынѣ Новъгородъ. В таком случае мы должны приписать Нестору взгляд на северо-запад России как место локализации первых славян. К сожалению, это противоречит статье той же ПВЛ под 6406 г.:

в моравы бо ходiлъ и апоcтолъ Павелъ, ѹчилъ ту; ту бо єсть Илюрикъ, радз.: егоже дошед апоcтолъ Павелъ, тѹ бо бѣша словене первоє.

Нестор, как мы видели – сторонник именно иллирийско-дунайской прародины. Иллирик – вся западная часть Балканского п-ва. Северная область Иллирика называлась “Варварским Иллириком”, она граничила с северным побережьем Адриатики, где располагались иллирийские (адриатические) венеты. В период Римской империи провинция Норик тоже включалась в таможенный округ (префектуру) под общим названием Иллирик, и в этом контексте Норик оказывается тут вроде бы небезосновательно. Но, как справедливо замечает тот же С. Парамонов,

“никакой логической связи между голым названием нориков и славянами нет. Если русский летописец знал что-то о нориках, то не одно их имя, а что-то с ними связанное, но об этом ни слова”[6].

Норики, конечно, должны были перечисляться где-то в перечне племён Иафета, если бы Нестор желал указать их в качестве исходного этноса, давшего толчок к дальнейшему распространению славян. Однако ни Норик, ни нориков до упоминания нарци нигде летописец не вспоминает. Да и с какой стати норики могли превратиться в нарики (через “а”)? Что касается славян моравов, среди которых якобы проповедовали апостолы Павел и его преемник Андроник, то, конечно, это идеологический вброс Нестора, т. к. моравы в данных местах появились только в VI в., вытеснив отсюда германцев квадов и маркоманов. Из всего этого напрашивается вывод, что теоретически Нестор связывал происхождение славян с иллирийскими венетами.

Нестор склонен отождествлять словен и русь. Но не потому, что это один и тот же этнос изначально, а потому что словене, оставаясь славяноязычными, прозвались русью от варягов и смешались с ними, образовав единый народ. Под тем же 6406 г. в ПВЛ (радз.) записано:

Тѣмже и словеньску ꙗзыкѹ ѹчитель єcть Павелъ, ѿ негоже ꙗзыка и мы єсмо Рѹcь, тѣмъже и нам Рѹcи ѹчитель єcть Павелъ, понеже учил єcть ꙗзыкъ словескъ а словеньскый ꙗзыкъ и рѹcкый ꙍдно єcть, ѿ варѧгъ бо прозвашаcѧ Рѹcью, а первоє бѣша словене; аще и полѧне звахусѧ, но словеньскаа рѣчь бѣ. Поэтому учитель словенского народа – Павел. От этого же народа и мы, русь. Поэтому и нам, руси, учитель – апостол Павел, потому что он учил словенский народ… А словенский народ и русский – едины. Ибо от варягов мы прозвались Русью, а сначала были словенами; так же, как и назывались полянами, но речь [у нас] была словенской.

То есть когда-то были словенами, затем прозвались русью от скандинавов, а местное наречие осталось тем же. Фраза первоє бѣша словене свидетельствует о том, что русь во времена Нестора уже не рассматривалась как словене. Теперь это была новая смешанная нация, на связь которой со словенами указывала лишь словенская речь.

Всё это вписывается в общую идеологическую схему Нестора. Он добивается признания статуса словен, предков современной ему руси, как народа, который якобы был оглашен проповедью апостолов, что имело далеко идущую перспективу для основания независимой от греков митрополии и последующего учреждения патриаршества. Отсюда и апокрифические рассказы о путешествии апостола Андрея к Киевским горам и новгородским землям, а также о проповеди Павла и Андроника среди моравов (с подчеркиванием родства русских и моравов через языковую идентичность). Это сделано с целью приблизить церковный статус Руси к имперскому (византийскому), к чему стремился уже Владимир. Летописец с первых строк старается обосновать древность славян, выводя их непосредственно из числа сынов Иафета, а также указывая на Моравию и Иллирик в качестве начальной локализации славяноязычных племён уже в апостольские времена. То есть создавалась ненаучная фантастика с церковно-политическими целями.

*     *     *

Ранее Нестор уже писал о смешении новгородцев с варягами в контексте той же темы церковно-политического статуса Руси. После слов летописи и ѿ тѣхъ варѧгъ прозвасѧ рускаꙗ землѧ следует приписка, которая имеется в “Лаврентьевском” списке (в “Ипатьевском” отсутствует):

Новугородьци ти сꙋть людьє ноѹгородьци ѿ рода варѧжьска, преже бо бѣша словѣни.

Из этой редакции следует, что новгородцы считали себя потомками варягов-руси, а прежде прихода норманнов они были словенами. Здесь напрашивается явная параллель с тем, что было сказано в статье за 6406 г. о словенах, которые прозвались русью от варягов. Возникает вопрос: а как именно называлось это словенское (славяноязычное) племя в новгородской области до призвания варягов? На основании слов ПВЛ о новгородских словенах прозвашасѧ своимъ имѧнемъ подавляющее большинство историков считает, что оно так и называлось – словѣни. Я не знаю ни одного специалиста филолога или историка, кто бы поставил сей вывод под сомнение. И это при том, что факты просто вопиют против этого. Здесь нужно снова напомнить, что словѣни для Нестора – это в большей степени языковая группа, объединяющая все славянские племена. Термин словѣни он применял ко всем славянским народам в целом как их общее наименование, как обозначение всей славянской семьи народов. Описав этногенез словен и ареал их обитания, летописец заключает:

тако разидесѧ словѣньский языкъ, тѣмже и грамота прозвасѧ словѣньская.

Какое именно племя из этих многочисленных “словен” проживало возле оз. Ильмень до основания Новгорода и призвания варягов, летописец не указывает, ограничиваясь приложением к “новгородцам” общеславянского словѣни и расплывчатым выражением: прозвашасѧ своимъ имѧнемъ. Последнюю фразу следует сопоставить с предыдущей, описывающей расселение славянских этносов:

и прозвашасѧ имены своими, гдѣ сѣдше на которомъ мѣстѣ.

Значит название в случае с новгородскими словенами должно происходить от места их обитания, как то известно о славянских племенах на многих других примерах. Очевидно, людьє ноѹгородьци не имели четкой племенной идентификации, или Нестор о таковой просто ничего не знал. Это подтверждают, например, такие слова “Повести”:

и приде въ словѣни, идеже нынѣ Новъгородъ.

То есть в Новгороде жили какие-то словѣни, пришедшие откуда-то. А какие и откуда? – неизвестно. Ранее, перечисляя все славяноязычные племена Руси и отделяя их от балто-финских, он называет ильменских словен “новгородцами”:

Се бо токмо словѣнескъ ꙗзыкъ в Руси: полѧне, деревлѧне, ноугородьцы, полочане, дреговичи, сѣверъ, бужане, зане сѣдоша по Бугу, послѣже же велынѧне,

что и следует признать именем этого местного племени в узком значении, ведь у славян как раз было в практике называться по названиям топонимов, гидронимов и экосистем (поля, леса, болота) – там, гдѣ сѣдше на которомъ мѣстѣ. В данном случае они прозвались по имени Новгорода (Nogardar или Holmgård саг, Nogard, Nogardie латиноязычных источников)[7]. “Своё имя” – это новгородцы. Данный вывод подтверждает “Никоновская” летопись, в которой даётся такой вариант записи лета 6370 по чтению НПЛ:

“Въсташа словѣне, рекше новогородци, и меря, и кривичи на варяги…”

Это значит, что словѣне как этноним в отношении жителей Новгорода не употреблялся, кроме как просто книжное указание на происхождение от словен в широком (языковом) смысле[8]. Короче говоря, такое племя “словене” в тех местах не было известно, а сами себя, начиная с X в., они именовали просто “люди новгородцы”, “народ новгородский”, “род варяжский”. Этническое происхождение их было смешанным. Породнившись с варягами, эти словене (славяноязычные) стали их потомками и прозвашасѧ своимъ имѧнемъновгородцами, по названию своего племенного центра. Комиссионный список “Новгородской первой летописи” даёт в этом месте следующее короткое чтение, определяющее варяжскую генеалогию новгородцев:

“И суть новгородстие людие до днешняго дни отъ рода варяжьска”.

Скандинавские имена долгое время сохранялись не только в среде новгородского боярства, но и в новгородской глубинке вплоть до XIV в., как показали антропонимические исследования Е. А. Мельниковой[9]. Очевидно, новгородцы гордились своими “варяжскими”, т. е. норманнскими корнями, как когда-то нервы тщеславились германскими, и представляли элиту русского народа Средневековья на северо-западе. Этим объясняется особое положение Новгорода в русском государстве, население которого было более развитым, независимым и свободолюбивым нежели иные племенные единицы Руси.

Почему же они гордились варяго-германской кровью? Очевидно, потому что славянское происхождение было позорным, рабским, ничтожным, холопским. Славянские девушки охотно отдавали себя любым заезжим викингам, т. к. в убогом славянском обществе у них и их детей не было никакого будущего. Потомки этих смешанных варяго-славянских браков, изнасилований или эпизодических случек своих распутных матерей, не желавших спать со славянскими босяками, в общем поступавших “непатриотично”, были рады забыть своё печальное неблагородное прошлое. Я думаю, в этом причина того, что они не знали и не хотели вспоминать своё подлинное племенное славянское название (тем более, если это название восходило к какой-нибудь очередной “дрягве” – болоту, или “речки ради”). К XI в. Нестор, очевидно, не смог получить сведений такого рода от местного новгородского населения, которое не ведало, кто они такие в прошлом. Летописцу было даже совершенно неизвестно, откуда они пришли на северо-запад Руси. Это были просто “словене”, неведомо кто или что именно, т. е. настоящие “Иваны, не помнящие родства”. Словенами их делал лишь словенский язык. И в этом забвении, как это ни парадоксально, было их огромное преимущество. Это стало залогом их социального, культурного, политического и экономического прогресса. Благодаря сему они и “выбились в люди”, пока рабская ордынская Московия их не раздавила.

Термин словѣни в ПВЛ ни разу не определяет только и исключительно новгородцев. Если новгородцы и называются словенами, то лишь в смысле общего происхождения от исторических словен как языковой группы, а не в каком-то надуманном узконациональном племенном понимании. Не было такого племени словене в землях новгородских и вообще нигде – это факт бесспорный.


ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] См.: Виноградов А. От индоевропейцев к славянам. Происхождение славян в контексте индоевропейской истории. М. 2016, стр. 211.

[2] Малиновска Н. “Regnum Sclavorum” Святополка как источник средневековых славянских концепций “Склавинии”. // “Петербургские славянские и балканские исследования”. 2017. № 1(21). Январь-Июнь, стр. 33.

[3] Лухитию также отождествляют с г. Лихнидос (с IX в. – Охрид), ныне на территории Македонии. – См.: Бобров А., Николаев С., Чернов А. Комментарии к Повести временных лет. // Повесть временных лет. Пер. Д. С. Лихачева, О. В. Творогова. СПб. 2012, стр. 195. Но такая локализация противоречит свидетельству самого Нестора, который прародину славян размещал где-то между территориями Великой Моравии и Иллирией.

[4] Виноградов А. От индоевропейцев к славянам, стр. 210.

[5] Парамонов С. История руссов. Славяне или норманны? М. 2012, стр. 134.

[6] Там же.

[7] Историк Ю. Н. Дроздов считает, однако, что название Новгорода возникло как искажение от Nogard или Nugard, происходящее от тюркского этнонима ныкорды (“крепкие ордынцы”). Он отмечает, что у тюркоязычных народов название этнотерритории, как правило, совпадало с названием главного поселения или города, которое образовывалось от этнонима. Польский историк Матвей Меховский (1457-1523) новгородское княжество называл Нугардией, а западноевропейские источники местное население именовали ногардами. – См. Дроздов Ю. Тюркскоязычный период европейской истории. М. Ярославль. 2011, стр. 463-464; Его же. Моски, русы и Московское государство. М. Ярославль. 2015, стр. 135. По этой версии “новгородцы” оказываются вовсе не “словенами”, а тюрками (или тюркизированными славянами). Не поэтому ли Нестор не знает, к каким именно “словенам” следует отнести этих “новгородцев”? Однако остаётся проблема языка, т. к. новгородцы говорили всё-таки на славянском диалекте, а не на тюркском. Хотя невозможно отрицать тот факт, что в славянском языке того времени обнаруживается огромное количество тюркизмов (об этом в Ч. III). Так или иначе, согласно ПВЛ, новгородцы осознавали себя потомками варягов, к какому бы племенному субстрату они ранее ни принадлежали.

[8] Исследователи процессов формирования этнического самосознания в раннесредневековой Руси отмечают тенденцию исчезновения в XI в. всех обозначений групп по их племенной принадлежности и замены на производные от административных центров (городов, волостей, районов). – См.: Развитие этнического самосознания славянских народов в эпоху раннего Средневековья. М. 1982, стр. 110; Этническое самосознание славян в XV в. М. 1995, стр. 12.

[9] Петрухин В., Раевский Д. Очерки истории народов России в древности и раннем Средневековье. М. 2004, стр. 263.